Содержание разделa
Первосвященник Аарон и его сыновья получают дополнительные указания по ведению храмовой службы. Коэн должен вынести за пределы стана пепел жертвы всесожжения (ола), которая горела на жертвеннике всю ночь до утра. Огонь должен негасимо гореть на жертвеннике. Описан порядок принесения хлебного дара (корбан-минха), состоящего из муки, оливкового масла и ароматной смолы. Горсть минхи сжигают на жертвеннике, а оставшуюся часть съедают коэны, не дав ей закваситься. Описаны специальные жертвы, которые должны приносить ежедневно со дня своего помазания первосвященник Аарон, его сыновья и все будущие храмовые священники. Детально описаны грехоочистительная жертва хатат, которая искупала непреднамеренные ошибки в соблюдении заповедей, повинная жертва ашам и различные «мирные» жертвы шламим, одну из которых, благодарственную жертву тода, принесенную в честь избавления от опасности, нельзя оставлять не съеденной до утра. Все жертвы полагается сжигать по прошествии отведенного для еды времени. Нельзя есть ритуально нечистую жертву – ее следует сжечь. Тора запрещает употреблять в пищу кровь и определенные виды жиров (хелев). От каждой «мирной» жертвы коэны получают грудину и правую голень. В конце раздела подробно описана церемония помазания (приведения в должность священников) Аарона и его сыновей, а также освящения Мишкана и храмовой утвари.
Награда за верность
Ближайшая суббота – предпасхальная. А сразу за ней начнется семидневный праздник Песах. На исходе шаббата евреи всего мира проведут пасхальный Седер.
Субботу, предшествующую Песаху, традиционно называют «Шаббат а-гадоль», «Большая суббота».
Первый шаббат а-гадоль сыны Израиля отмечали в рабовладельческом Египте за пять дней до Исхода. В тот день они получили свою первую заповедь. Это была одноразовая мицва, не распространявшаяся на будущие поколения. Евреям было велено привести домой овцу в качестве пасхальной жертвы. Сам факт публичного принесения в жертву этого животного, обожествленного египтянами, свидетельствовал о духовном раскрепощении недавних рабов. Сбросив с себя кандалы страха, евреи сделали первый шаг на пути к свободе. Воистину «большой», великий день.
В шаббат а-гадоль после недельного раздела Торы в синагогах читают специальную афтору, отрывок из Пророков (Малахи), в котором говорится о грядущем приходе Машиаха и наступлении «Большого дня Б-га». В той же афторе пророк напоминает евреям о необходимости отделять десятины от полученных урожаев. Согласно традиции, в Песах всему миру устанавливается норма урожаев. Говорили мудрецы: «За несоблюдение законов десятин небеса замыкаются, наступает скудость, люди безрезультатно ищут заработок, и начинается голод…». Но если евреи выделяют на общественные нужды десятую часть от своих урожаев (и прочих доходов), то, как возвестил пророк Малахи, их ждет процветание: «Принесите всю десятину в дом сокровищ, и будет она пищей в доме Моем; и испытайте Меня этим, сказал Г-сподь: не открою ли вам окна небесные и не изолью ли на вас благословение сверх меры?»
В принципе, нам запрещено испытывать Всевышнего. Вот вы просыпаетесь в субботу утром и говорите себе: «Сегодня шаббат. На море я не поеду, а схожу разок в синагогу. Посмотрим, как Б-г вознаградит меня за этот подвиг». Нет, скорее всего, не вознаградит. Всевышний (как и любое начальство) не любит, когда Его шантажируют. Но в данном случае Он прямо говорит: «Испытайте Меня. Пожертвуйте десятой частью своего заработка, и увидите, как ваша щедрость окупится сторицей. Кто дает — тот не теряет».
Львы духа
«…И снимет (коэн) с жертвенника золу, оставшуюся от сгоревшей жертвы всесожжения, и положит возле жертвенника» (6:3).
Представьте себе, что вы смотрите исторический фильм. 1956 год. Жаркий субботний день в Тель-Авиве. Такси медленно поворачивает на улицу Дизенгоф. Камера крупно показывает лицо таксиста, беседующего с пассажиром.
Таксист говорит, поправляя на потном лбу синюю бейсбольную шапочку с козырьком: «Они покорно шли умирать, как овцы на заклание. Но до этого они спросили своих раввинов: «Что нам делать – бежать в Эрец-Исраэль или оставаться в Европе?» И знаете, что сказали их мудрые раввины? (Пытается копировать идишский акцент) «Не уезжайте! Здесь ваша жизнь в опасности. А в Эрец-Исраэль ваши души окажутся под угрозой. Там евреи ездят в шаббес по улице Дизенгоф. Нам лучше остаться в Польше».
Таксист усмехается, довольный своим юмором, затем продолжает:
«Я бежал оттуда в 1937 году и приехал сюда. Устроился работать водителем. Когда-то я был религиозным, но давно покончил с этой чепухой. Те бедняги давно превратились в пепел, а я жив-здоров и езжу по Дизенгоф в шаббес».
Лицо таксиста застывает и медленно растворяется на экране. Звучит музыка Шостаковича. Следующая сцена. Городское кладбище. Группа скорбящих людей везет к выходу пустой катафалк. Камера возвращается к могиле с холмиком свежего грунта. На табличке с неразличимым издалека именем усопшего сиротливо висит, дрожа на ветру, синяя бейсбольная шапочка…
Камера отъезжает, давая общий план. Повсюду ряды надгробий и памятников. Камера продолжает удаляться, и число могил растет: сотни и сотни почти одинаковых надгробий. Наконец, камера останавливается, задержавшись на одном неприметном памятнике. Сверху на нем изображены шесть кусков колючей проволоки, сложенных в виде звезды Давида. Внизу надпись: «Одному из шести миллионов. Это место на земле для человека, чей пепел был развеян по ветру».
Никто из нас не уйдет живым из этого мира. Каждому рано или поздно придется откланяться и направиться к выходу. Вопрос лишь в том, как мы провели здесь отведенный нам срок. Еврей может жить, как герой и принять мученическую смерть с Именем Б-га на устах. Он может посвятить себя борьбе за те идеалы, в которые верит, своей религии, своему народу и гордо умереть за свое еврейство.
А может тяготиться своим происхождением: изменить имя, избегать своих соплеменников, уйти на задний план и раствориться в толпе.
Так или иначе, все мы закончим жизненный путь в зале ожидания, когда наши дела будет рассматривать «Высший суд». Дожидаясь суда и приговора, мы будем с удовлетворением или горечью размышлять о том, что сделали при жизни и чего не сделали.
Мир считает наших мучеников овцами, шедшими на заклание. Но мы видим в них героев духа. Героев, не доставивших удовольствие своим врагам и мучителям моральной капитуляцией, героев, чья вера в высшую справедливость Творца не поколебалась ни на минуту. Героев, которые перед лицом неслыханных ужасов оставались верны своей вере. Они твердо и с достоинством принимали непостижимую для них волю Небес и, даже умирая, продолжали уповать на Б-га.
Идя с учениками к газовой камере, один великий раввин призывал их избегать нечистых мыслей: «Еще немного, и мы станем непорочной жертвой, чтобы искупить наших братьев и сестер, которые будут жить в Эрец-Исраэль и Америке».
«Кто подобен народу Твоему Израилю? Единственный такой народ во всем мире».
На самом деле, наш народ продолжает существовать именно благодаря этим героям. В основе нашего выживания лежит пепел тех миллионов мучеников. Они дали нам бесценный дар, хотя мы с ними никогда не встречались. Нет, они не были робкими овцами. Они были львами духа.
В сегодняшнем разделе сказано: «И снимет золу…».
Первым этапом храмовой службы, с которой начинался весь цикл жертвоприношений, была процедура «трумат-адешен». Коэн брал золу и пепел с внутренней части жертвенника и помещал их на землю у основания. Это был пепел, оставшийся от сожженного накануне мяса жертвенных животных.
Процедура трумат-адешен повторялась каждый день: коэн клал пепел у основания жертвенника. И о чудо! Земля проглатывала пепел по всему периметру жертвенника. Другими словами, остатки жертвы становились частью жертвенника.
Сегодняшнее служение Б-гу строится на служении вчерашнем. Еврей должен служить своему Б-гу с таким же рвением и самоотверженностью, с такой же готовностью отдать за Него свою жизнь, с каким служили его славные предки, вознесшие на жертвенник пепел своих сожженных тел.
Да скроется тьма!
«И был вечер, и было утро – день один».
Наш мир относителен. Утро может наступить, только если до него был вечер. Когда человек выходит из темной комнаты, он вначале щурится и прячет глаза от солнечного света. Его восприятие света обусловлено прежним восприятием тьмы. Когда мы поднимаемся на гору, ее вершина кажется выше в конце восхождения, чем в его начале, хотя в действительности все наоборот: вершина выше от подножия. Но, вступая в схватку с высотой, мы начинам правильно оценивать ее масштабы только по мере восхождения, по мере собственного возвышения над подножием горы. Ибо настоящий подъем – это подъем из самой низкой точки.
Три тысячи лет назад самым низким местом был Египет. Эта страна считалась бастионом духовной нечистоты, всемирным оплотом порока. Евреи опустились в Египте на предпоследнюю, 49-ю ступеньку нечистоты. На иврите духовная нечистота – это «тума», буквально «полная закрытость», «изоляция». Другой полюс — «таара», чистота. Слово таара образовано от того же корня, что и слово, обозначающее «свет», «сияние». Говоря, что Исход – это переход от тьмы к свету, мы не просто прибегаем к поэтической метафоре. Исход представлял собой побег из настоящей тьмы духа к духовному свету.
История Песаха – это выход из рабства к свободе, из тьмы к свету. В Агаде сказано: «Вначале наши предки были идолопоклонниками, но Всевышний приблизил нас к Себе». Седер построен так, чтобы мы максимально почувствовали дух Исхода, представили себе, что это мы сами вышли из Египта. Великие мудрецы, авторы и редакторы Агады, хотели, чтобы мы ощутили то давнее путешествие из тьмы к свету не только по текстовому содержанию рассказа, но и по его форме и стилю. Они построили Агаду как парадигму самого Исхода: из рабства – к свободе, из тьмы – к свету, от вопроса – к ответу.
«Время нашей свободы»
В канун Песаха 5686 (1926) года в дом рава Йосефа-Хаима Зоненфельда, духовного наставника иерусалимских евреев, пожаловали четыре посланника еврейской общины Будапешта. 78-летний рав Зоненфельд только что закончил традиционную церемонию «бдикат-хамец» (поиски остатков квасного) и поужинал, но несмотря на поздний час и усталость радушно принял гостей. У тех была лишь одна просьба к раввину: разрешить им присутствовать на пасхальном седере в его доме. Правда, с одним условием: рав разрешит им заплатить за еду.
«Добро пожаловать! — непринужденно ответил рав. – Что касается вашего условия…что ж, я принимаю его».
Гости были несколько озадачены. Они не ожидали столь быстрой готовности принять их плату, поскольку не раз слышали, что рав Зоненфельд живет очень скромно, но категорически отказывается брать деньги за свои услуги и помощь, в том числе компенсировать собственные расходы. Тем не менее, они тут же выложили деньги — немалую сумму — за свою долю в предстоящем пасхальном ужине.
Этот седер запомнился им на всю жизнь возвышенной духовностью, царившей за столом, оригинальными комментариями и поучительными притчами из уст хозяина, а главное, каким-то особым ощущением святости, разлитой в воздухе Святого города в пасхальную ночь.
Рано утром в первый полупраздничный день рав Зоненфельд явился в гостиницу «Амдурски», где остановились гости из Венгрии. Для них, как для всех евреев диаспоры, это был второй день праздника. Они долго молились праздничный «шахарит», и раву пришлось подождать их в фойе.
Закончив утреннюю молитву, гости пригласили рава Зоненфельда в свой номер. Рав расспросил их о том, хорошо ли им в Иерусалиме и как они провели первый праздничный день. Пока те с воодушевлением рассказывали о своих впечатлениях, он тихо достал из кармана полученные от них деньги и, не сказав ни слова, положил их под скатерть стола.
Будапештские посланники, и без того озадаченные неожиданным визитом рава, сразу умолкли и растерянно посмотрели на него. Взять деньги они не могли, поскольку для них, в отличие от рава, этот день был праздничным, в который запрещено касаться предметов, относящихся к категории «мукце» («отделенных»).
Один из них, наконец, осмелился спросить рава Зонефельда, почему он принял от них деньги перед седером, если все равно намеревался их вернуть.
Рав ответил: «Песах – это «зман херутейну», время нашей свободы. Каждый еврей должен вести себя на седере, как аристократ, уверенно и раскованно. Но разве вы чувствовали бы себя свободно за чужим столом, если бы хозяин бесплатно кормил вас? Вам было бы неловко, и вы стеснялись бы каждого съеденного куска.
Поэтому я согласился принять вашу плату, чтобы вы чувствовали себя свободными людьми, как будто вы едите в собственном доме, свою еду, купленную за собственные деньги.
Так было перед седером. Но теперь ситуация иная. Вы, наверное, слышали, что я не беру с гостей деньги. Я пошел вам тогда навстречу, позволив заплатить. А теперь дайте мне возможность выполнить мицву гостеприимства».
5785 (2025)